Я люблю сюжеты, которые проходят в Большом концертном зале администрации района. Не то, чтобы я особенно любил администрацию или размер площадки. Просто для того, чтобы попасть на этот сюжет, мне нужно всего лишь спустится на этаж ниже. Для того, чтобы заработать примерно двести семьдесят рублей (это мои гонорары) мне нужно сделать тридцать семь шагов (я считал), постоять с умным видом у стены, задать несколько вопросов людям разной степени компетентности, поскрябать в блокноте и потом в более-менее приличном виде изложить все это на бумаге. Журналистская работа сложная, говаривал Хантер Томпсон, но если сравнить ее с тем, чем занимаются ребята, принимающие роды у коров, получается, что она очень даже ничего. Томпсон не был дураком и знал, что говорит. Недаром его избили «Ангелы ада».

Сегодня мне предстоит записать сюжет о дне пожилого человека. Этой такой день, такой день! По какой-то непонятной мне причине его все называют праздником. Хотя всем понятно, что это никакой не праздник. Люди стареют, страдают от болезней, теряют родных, выбирают место на кладбище – чего тут праздновать? Но в администрации района по этому поводу устраивают концерт. К концертному залу, словно зомби, тянется целевая аудитория – старушки всех мастей. Если бы старушек можно было продавать и покупать, лучше места не найти. Здесь присутствуют все их виды, это как зоопарк только без клеток. Старушки – такие создания… поодиночке они вызывают умиление, ну или жалость… или даже что-то похожее на любовь. Вместе – омерзение.
В концертном зале пахнет старостью. Мой друг, большой ценитель Курта Кобейна, называет этот феномен «Smells like old spirit». Старушки занимают места задолго до начала концерта. Опоздавшие идут на балкон. Кто-то скандалит, кто-то обещает написать письмо президенту, кто-то тут же, устроившись на подоконнике, пишет его.
Ловлю за руку депутата. Он высокий, немолодой, но и не старый. У него рыжие с проседью усы и очевидная залысина. Раньше он работал пожарным. Потом стал депутатом. Видимо, он был не очень хорошим пожарным, потому что он блестящий депутат. За пять лет своего депутатства он сменил пять партий. В некоторые потом возвращался. Такой… неопределившийся депутат. Гибкий народный избранник. Осел он, в конце концов, в той партии, где оседают все функционеры и чиновники. И это не партия брака.
Депутат рад меня видеть. Депутаты любят прессу. Пресса депутатов не очень любит. Я бы с удовольствием его не записывал. Я вообще бы его игнорировал. Но отправляя меня на задание, редактор, смотря мне в глаза, объяснил, депутата нужно записать обязательно. «Чего бы это не стоило». Вероятно, я должен был интервьюировать его даже находясь под артобстрелом. Или в том случае, если бы он неожиданно упал и сломал себе руку.
Депутат наклоняется ко мне, и я чувствую, насколько прекрасно его дыхание.
Я прошу его сказать пару слов. Это моя любимая фраза. Я говорю: «Скажите, пожалуйста, пару слов», и человек, на которого я нацелил микрофон, начинает изливать мне душу. Лишь один единственный монстр интервью на это ответил: «Очень рад». И ушел. Я не стал его догонять. Ведь он выполнил мою просьбу.
Следующие пять минут депутат говорит очень правильные слова о том, как всем нам важны люди старшего поколения и как много он лично и вся его партия делают для того, чтоб люди старшего поколения «жили достойно». Он говорил так правильно. Обстоятельно и красиво, что меня начинает тошнить. Я преодолеваю рвотный позыв. «Спасибо», — говорю я, и мы расходимся.
Все остальное дело техники.
В зале гасят свет. На сцене появляется какой-то чудесный детский коллектив, на который так любят смотреть старушки. Коллектив исполняет танец, как всегда под русскую народную песню. Потом раздаются аплодисменты, коллектив исчезает в кулисах. Выходит ведущий – длинный, нескладный в белом фраке – и говорит о том, как он рад и какой сегодня замечательный день. Потом он приглашает на сцену главу администрации и депутата. Тут выходит заминка, ведущий очень неправильно представляет главу администрации и депутата, путается в имени-отчестве, перевирает должность, сбивается. И я вижу даже из своего укрытия, как это дешевый актер заливается краской стыда. Беднягу вряд ли теперь еще раз пригласят вести такое мероприятие. Может это спасет парня? Может, это к лучшему?
Опять слова, слова, слова. Пафос и перечисление сделанного. Потом гости уходят со сцены и начинается концерт. Я медленно поворачиваюсь на каблуках и, делая тридцать семь шагов, возвращаюсь обратно в редакцию.